?

Log in

Jan. 30th, 2015


Я проснулся с трудом. Тело, некогда такое послушное, сейчас стало чужим. Зеркала покрыты пыльной завесой, и в стекле я вижу отражение-призрак. Это я? Я. Чтобы проверить, жив я, или правда стал только привидением, надо стереть пыль. Но я не буду этого делать. Это ничего не изменит.
Пыль всюду. Толстый слой, серый, он обесцвечивает любые краски и цвета, превращая комнату в каменный склеп, а меня - в его постоянного обитателя.
Пора бы уже это закончить. Пора перестать приходить сюда, просыпаться на этом кладбище старых воспоминаний и страхов, прошлой жизни, которая давно стала ничем.
Пора дописать наконец историю и больше не возвращаться к ней.
Иначе когда-нибудь я проснусь, покрытый пылью, и не смогу даже пошевелиться.

Я цепляюсь пока. И не прощаюсь.
Между моими появлениями проходит периодично большое время. Но неизменно, спустя определенный срок, я снова встаю и снова открываю наружу тяжелую дверь Поместья.
Выхожу на крыльцо, затягиваюсь влажным воздухом парка, зажигаю сигарету.
Опустошение и осенняя печаль у меня перед глазами - в виде увядающего сада, роз, которые отцвели кажется тысячу лет назад, засыпанных опавшими листьями дорожек, ведущих к семейному склепу.
Мертвы почти все... но все-таки есть и спящие.
Мир вокруг словно остановился - серые краски градиентом в черный скапливаются в уголках парка также как в уголках моей души.
Есть свет, но нет цвета. 
Есть счастье, но нет его ощущения.
Есть удовольствие, но нет удовлетворения.

Потеря за потерей заставляют мир сжиматься, и вот уже мне кажется, будто за оградой моего Поместья мира не существует. Будто, если уйти далеко-далеко вглубь парка, то рано или поздно войдешь в туман, которым кончается мир и где нет ничего.... и останется только повернуть обратно.

Я боюсь аппарировать в Лондон. Я боюсь этого тумана. Или того, что улицы окажутся совершенно пусты, и ветер будет трепать только мои волосы, и только мою одежду.
Я боюсь.
Когда я просыпаюсь после такого долгого сна, я боюсь оказаться последним живым в этом мире.
Жажда становилась невыносимее с каждым днем. Все эти размеренные будни, работа в Аврорате, Поместье...
В какой-то момент Рудольфус понял, что хватит. 
Это случилось, когда очередной посетитель вывел начальника Аврората из себя настолько, что получил Круциатус.
Посетителем была женщина, требующая милосердия для своего сына. Преступника. Эта идиотка закатила истерику со слезами. Лестрейндж, реагирующий на женские слезы всегда неадекватно, не смог сдержаться.
Когда женщину вывели аврор и модификатор памяти, Рудольфус еще некоторое время носился по кабинету, сверкая глазами и в экстатическом бешенстве расшвыривая мебель. А потом замер с кривой усмешкой, глядя в одну точку.
Перед глазами развернулась картина: тело маггла, подвешенное между деревьями, потоки крови, разодранная одежда и пара отсутствующих конечностей. Захлебывающийся крик жертвы, смех в два голоса. И длинные светлые волосы, белым шелком падающие на красивое породистое лицо.
Безумие, плещущееся в крови, заставляющее глаза сверкать черным светом. 
Лестрейндж усмехнулся, сжимая палочку. 
"Мерлин, как это было давно... Я бредил Люциусом, а именно в тот момент я хотел его до дрожи в коленях. И самое забавное, что в его глазах видел отражение своих желаний. Если бы не тот маггл, я бы никогда не узнал этого."
Упоение пытки. Бесцельной, бессмысленной, просто развлечение, бушующее в крови звериное чувство. 
Рудольфус оскалился, вспоминая, как сладко и чисто звучат стоны и хрипы жертвы.
В следующий момент он коротко рассмеялся, мгновенно обдумав идею, и вылетел из кабинета, хлопнув дверью.
"я идууу, радость моя."
Охотничий азарт.

Mar. 30th, 2011

Бешенство.
Желание рвать глотки голыми руками.
Вернее, не так. Одну глотку. Единственную.
Но разум пока еще со мной.

Потеря самого ценного родила пустоту внутри, там, где всегда, с самого детства, блядь, что-то было. И теперь ее надо чем-то заполнить. В прошлый раз я заполнил ее кровью. И не могу сказать, что херово получилось. Заебись получилось. Чтоб я хоть раз пожалел об этом.
Но тогда было иначе. Из той крови могло родиться нечто иное, и оно родилось. 
Но теперь кровь не несет в себе никого.
Я не могу сказать, что мне это так уж необходимо теперь, кровь - прекрасное топливо для злости, страсти и войны, пущенная кровь разжигает желание убивать сильнее чем возбуждают стоны. Потому я храню рассудок до первой алой капли. Дальше будь что будет.

Я наконец нашел полный план Поместья. Осталось с ним разобраться. Мысль про подвалы до сих пор рождает выражение лица "че?? данунахуй!"
Маман перемудрила.
 Забавные вещи иногда попадают на стол Начальника Аврората. Почему всякие взбалмошные истерички с показушно-томными манерами так и норовят пригрести к себе на службу, заручиться поддержкой, пригрозить расправой, попросить помощи, а под конец еще и проклясть, получив по всем статьям отказ.
Рудольфус мерял шагами кабинет, прикуривая уже которую сигарету. Женщина ушла, а ощущение ее присутствия осталось. Повисло, расползаясь липкой паутиной и цепляясь за темные углы кабинета.
Лестрейндж вполголоса материл аврора, пустившего эту "благородную особу" в аврорат вообще и в его кабинет в частности. Впрочем, он сам открыл ей дверь. 
Обратно она вылетела практически вместе с ней, сопровождаемая гневными комментариями Лестрейнджа.
- Остынь, псих!!! Я на тебя жалобу напишу! И ты тогда еще пожалеешь!! - женщина вскочила, отряхнула юбку и скрылась из поля зрения.
Рудольфус успокоился примерно через час, практически каждую секунду ощущая эту паутину незримого присутствия. Раздражало, словно дамочка ментально пыталась положить пальцы ему на виски и вертеть его головой, куда ей захочется. Лестрейндж мотал головой, злился на авроров.
А потом прилетела сова. То, что письмо было от той самой посетительницы, Лестрейндж понял интуитивно, но этим пришлось ограничиться - написано было на незнакомом языке.
По-хорошему конечно надо было его сжечь, но любопытство взяло верх - Рудольфус сунул письмо в папку с документами и забрал домой, чтобы разобраться там.

Sep. 12th, 2010

Это случилось снова.
Треклятые грабли, вы меня когда-нибудь убьете. Может хоть тогда я перестану на вас наступать...
Знаешь, а я не удивлен. Примерно такого я от тебя и ожидал, когда ты мне говорил обратное, а ты говорил, я помню.
Как хорошо, что я не позволил себе поверить.
Как хорошо, что на этот раз мне не больно. Почти.
Как жаль, что я успел подтаять за этот короткий срок.

Sep. 12th, 2010

 Слова ужасают,
Терзают обеты,
Которые вы мне даете беззвучно,
Одним своим видом.
Совсем ненаучно
Звучат между строчек
Расчеты на благополучный
Конец пути.
Вы верите в сказки
И слепо спешите,
А у меня не осталось ни капли
Надежды на чудо.
Словами отравлен,
Обетом запутан,
Я вас провожаю тревожным взглядом,
Кусая губы.
Прошу вас, не надо
Давать обещаний,
Которые солью вгрызаются в рану
И ноют ночами.
Я верить не стану,
Я просто. уйду. за вами.

Jul. 14th, 2010

Бешенство и обида застилает глаза, но на удивление рассудок ясен. Рудольфус и рад был бы провалиться в безумие, разгромить что-нибудь, разбить, изрезать, выпустить из себя всю горечь вместе с криком и разрушительной силой, но, вернувшись домой, он просто упал на кровать и закурил, глядя в потолок. Все осталось внутри, как обманутое возбуждение.
"Почему я с упорством барана наступаю на одни и те же грабли? Сколько раз они били меня, а я все надеюсь, наступив на них в очередной раз, сломать... Идиот... "
Злость поднималась в душе, учащая дыхание и разгоняя кровь по капиллярам. Жгучее мерзкое чувство, разливающееся в груди и заставляющее горло сжиматься в спазме.
Лестрейндж закутался в дым, чувствуя, как он жжет глаза. Прикрыл веки, погрузив ресницы в выступившие слезы, и затянулся снова. Шумно выдохнул.
"Хватит. Хватит глупостей. Хватит надеяться на то, что никогда не произойдет. Обойди уже эти чертовы грабли, баран, они блять крепче, чем твоя ебнутая уверенность."
Рудольфус поднялся с кровати и прошел в ванную. Взглянул на себя в огромное напольное зеркало. Засосы на шее сразу бросились в глаза, и Лестрейндж замер, пытаясь сопоставить факт их наличия со своими воспоминаниями на этот счет.
Губы сжались в линию. Мужчина уставился на зазеркального себя, будто обнаружил что-то неправильное, и сейчас пытался понять, что именно его насторожило. Синяки или взгляд... или общий болезненный вид.
Рудольфус коснулся пальцами отметин на коже, и тут же отдернул руку. 
"Ну спасибо тебе"
Скривив губы, мужчина отвернулся от зеркала и наполнил ванну прохладной водой.
 Тихо. За окном мягкий вечер, обволакивающий Поместье светом заходящего солнца.
Окна кабинета, выходящие на парк, распахнуты настежь. 
Рудольфус развалился в кресле, закинув одну ногу на подлокотник. Бумаги отца касательно имущества, конфискованного авроратом как потенциально темномагические артефакты, покоились у мужчины под боком.
На сегодня пыли хватило, и так Лестрейндж провел полдня в пыльном кабинете, копаясь в бумагах и документах. Половину из них он нещадно выбросил, несколько листов сжег, едва пробежав по ним взглядом. Оставалось проверить работу домовиков в саду и посмотреть, что восстанавливать завтра.
Но Рудольфус сидел в глубокой задумчивости, и кажется внимательно что-то в себе слушал, пытаясь различить ответы на вопросы, которые он никогда себе не задавал раньше.
- Проблема выбора и силы желания. - наконец поведал он портрету матери. Миссис Лестрейндж тепло улыбнулась сыну и спрятала лицо за веером. 
Мужчина отвел взгляд, прикуривая. Вновь взглянув на портрет, он усмехнулся - мама махала на сына веером и явно возмущенно его отчитывала, хотя не было слышно ни звука. А потом и вовсе гордо удалилась куда-то за раму.
- Да, мам, я курю в кабинете. И мне не стыдно!! - крикнул Рудольфус вдогонку и снова погрузился в раздумья.
Постепеннно лицо его становилось все мрачнее, а движения руки, подносящей сигарету к губам - все резче и дерганее.
Проблема выбора и силы желания. Настолько ли тверд выбор, чтобы поступиться желанием? Настолько ли сильно желание, чтобы признать выбор неверным? И только ли в желании дело?
- Черт бы вас побрал обоих - процедил Лестрейндж, убедившись в том, что вопросы, даже получив ответы, не заканчиваются, а только влекут за собой вереницу новых - я не могу этого сделать..
- Вы можете проверить, господин Лестрейндж. - заранее кланяясь, посреди комнаты с хлопком появился домовик.
Рудольфус, все еще погруженный в свои мысли, вскинулся:
- Чего???
Домовик испуганно отступил назад и торопливо начал пояснять:
- Беседку и фонтан, господин Лестрейндж.. Все готово, вы можете проверить.
Мрачно воззрившись на эльфа, мужчина некоторое время молчал. Потом вздохнул и поднялся с кресла.
- Ладно.. посмотрим.

Сегодня мною овладел страх. Высокопарно выражаясь.
А если говорить прямо, то он меня трахнул без смазки и выбросил, как шкурку шлюхи. До меня запоздало дошло, что я все ближе и ближе к тому, чего всегда боялся, и в избежание чего веры мне всегда хватало. С лихвой.
А теперь я себя чувствую, как ребенок, который слишком мал, чтобы осознать, что дедушка или бабушка больше никогда не придут и не принесут конфету, и по этой причине тщательно оберегаемый родителями от знания о самом наличии смерти. И наверное также наивно верю, что все хорошо.
Но картина, посетившая меня сегодня, вдруг проступила столь четко, что я еле устоял на ногах.
Дети, играя, могут быть жестокими. Интересно, когда осознание смерти приходит к ребенку, убившему... ммм.... отца например? Вначе он подумает, что папа играет. Верит. Потом, что он уснул. Верит. Потом, что сломался, как игрушка, и попытается его починить. Верит, но сомневается. А потом поймет что папа сломался навсегда и его выбросят, как и все негодные вещи, которые нельзя починить. Плачет. И теперь уже несомненно - знает. Знает об этой суке смерти все, что можно, потому что смотрел ей в глаза.
Как бы все хорошо ни кончилось, мне придется это сделать тоже. И я не знаю, откуда брать силы на то, чтобы поднять на нее взгляд. И меня не ебет, что я знаю о ее существовании.